Неопубликованное, неоконченное и в работе

Три кризиса и три составных части Большого Проекта, часть 2


Три кризиса и три составных части Большого проекта. Продолжение.

Начало см. здесь

Окончание см. здесь

Часть вторая. Национальный кризис.

Методика мышления о национальном сложна, особенно в контексте, ибо сопровождается постоянной опасностью скатиться в рамки национального нарратива. При этом даже текст, который не находится в рамках национального нарратива, может быть расчленён любым националистом на то, что он (националист) в тексте считает соответствующим национальному нарративу, и то, что он не считает соответствующим. Поэтому для понимания текстов про национальное, написанных в методике мышления о них, нежели продвижения их нарратива, необходимо учесть, что некоторые, более или менее «самоочевидные» «факты» национального нарратива будут использованы в таком тексте, однако с другим значением—не с целью продвижения национального нарратива.

Что такое мышление о национальном? В каком-то смысле, это мышление о собственном теле и собственном взгляде. Для облегчения предметного мышления о собственном (человеческом) теле необходимо, как врачу, рассматривать не своё тело, а чужое (тем самым добровольно соглашаясь на ошибку отчуждения, которая является краеугольным камнем проблемы, возникающей при разделении мира на я и остальное—см. в первой части про кризис Просвещения и попытки его избегнуть). Тем труднее, когда ставится цель мышления о собственном национальном. Для мышления об особенностях собственного взгляда на себя же необходима рефлексия высокого уровня. Одно из главных в этой рефлексии моих пониманий, пожалуй, то, что кажущееся повторение того, что говорит стереотипический нарратив о собственном взгляде, не обязательно есть ошибка и зависимость от стереотипов, т.е. не обязательно есть недорефлексированность. Некоторые наблюдения над «самим собой» (интроспекцию) можно и необходимо использовать, только «повернув» в методологически правильном направлении.

Одно из основных ценностных противоречий нашего мира: любить ли ближнего, или дальнего? Т.е., возможно ли сохранять «объективность» к себе, любимому? В частности чтобы преодолеть эту проблему, западная цивилизация создала целую систему отчуждения человека от того, что ему близко, включая метод механического отделения объектов от субъектов. Нам остаётся корректировать ошибочность этого подхода, при этом стараясь не повторять ошибок прошлого по субъективации истины, скажем, гегельянства и т.д. Если формула а=vt неверна, а формула v=at верна, то в картинах жизнемира нет таких чётких истин: здесь главное—выразить как можно больше картин, или хотя бы главные из них, и посмотреть, как они взаимодействуют.

Социальное конструирование нации

Национальное становление Армении и армян началось много веков назад. Не будучи историком, я не берусь судить о подробностях этого процесса. Будучи, где-то, антиисториком-синхронистом (хоть и в объектном, нежели предметном, тощем смысле понятия синхронии), я—модернизатор, а не архаизатор: мне кажется, полемические аналогии с современностью легче помогают понять историю. Но методологическая направленность требует от меня, всё же, пытаться избегать слишком уж грубых ошибок-результатов модернизации. Я качаю маятник в сторону модернизации, чтобы уравновесть архаизацию, после чего пытаюсь выйти на методологически сбалансированную позицию. Методологически я могу отметить, что, несмотря на то, что мифология первичного становления национального армянского государства, отражённая в работах историографов 5-го века, относится к эпохе, которая минимум на пять, а то и десять веков опережает структурные процессы, которые произошли в Европе в период начала становления западно-европейских национальных государств, структурные процессы эти одинаковы. Чтобы построить нацию в рамках единого государства, Армения и армяне создали централизованную письменность (консолидация единого национально-государственного языка) и приняли христианство (консолидация единой национально-государственной идеологии, ценностей), притом христианство особого типа, в своём мейнстриме (Апостольская Церковь) постепенно противоставшее другим предметно-ойкуменическим типам, и держались его, опять-таки, с целью организации собственной идентичности, отличной от окружающих.

Данная мифология армянской истории критикуется наукой на том основании, что в ней больше мифа, чем фактов, и что, скажем, армянская церковь далеко не была так консолидированна, как это преподносится в данном нарративе. Но это неважно. Эта легенда является основанием для всех построений мышления об армянской нации. К примеру, она же недавно была вновь преподнесена Варданом Джалояном, который отметил, что удивительно, что вскоре после таких консолидационных актов Армения, вместо того, чтобы укрепиться,  потеряла независимую государственность. Всё это можно объяснить, опять-таки, посредством нарратива выживания, одного из наиболее принятых нарративов объяснения армянской истории: государственный кризис назревал (предположим, что из-за внешней опасности), и тогдашнее государство решило укрепить себя через национализацию. Национализация помогла спастись нации, но не государству. И так далее.

Интересно проанализировать мифы или исторические повествования о тех пограничных случаях, которые показывают усилия по тем или иным проектам построения нации. Таковыми, кроме общеизвестных, являются также, к примеру, миф об Аршакаване и миф о Маштоце-воине, участвующим в разгроме языческого Гогта и решающим, что построение нации должно происходить не огнём и мечом, а словом.

Эрнест Геллнер утверждал, что нации есть сознательное построение, а Бенедикт Андерсон—что их необходимо вначале вообразить, а затем мифы про них сделать всеобщим достоянием, т.е. назвать нечто «нацией», а нечто—её «культурой», и таким образом её создать.

Тут и начинается методологическая проблема.

Я не знаю, насколько сознательно конструировались нации. Можно, конечно, предположить, что создание нации есть рациональное действие тех мыслителей и деятелей данного государства или протогосударства, которые желают укрепить своё владычество и следовательно—владычество своего типа, сделать свою систему безопасной. Но маловероятно, чтобы деятели типа Саака Партева или Ришельё сознательно оперировали в своих планах модерновыми понятиями создания национального государства. Иначе говоря, когда Ришельё (создавший французскую Академию искусств, придавший новый смысл Сорбонне и т.д.) вводил, скажем, систему поголовного рекрутирования в армию, он едва ли делал это, объясняя это самому себе и другим необходимостью того, чтобы вся молодёжь мужского пола понимала, в итоге службы в армии, что они—французы прежде всего, и подданные Французского Королевства. Он это делал, вероятно, для решения конкретных задач и укрепления собственной власти—личной или власти того королевства, которому он служил. При объяснении процесса построения национального государства в любом месте, думаю, что наиболее близким к его адекватному описанию является подход Толстого к объяснению войны 1812-го года и причин победы русских: мириады малых действий со стороны мириад людей сливались в общие тенденции. Каждое из этих действий совершалось с иными целями, нежели конечная цель победы. Но все они вместе вылились в положительную сумму победы русских над французами. Толстой описывает Кутузова как лидера, представителя элит, который чувствовал это движение и поэтому шёл органически в ногу с этой мириадой действий, т.е. принимал органические решения или органически не принимал решений, нежели волюнтаристически, как другие военачальники, пытался переломить ситуацию. Хотя национальное государство строили и волюнтаристическими методами тоже: в Турции, в странах Центральной Азии и т.д.

Это неудивительно: «теперь» можно строить нацию сознательно (если, конечно, её вообще необходимо строить) и даже невозможно строить её бессознательно. Для армян—начиная с Хачатура Абовяна, который произвёл очередное запоздавшее действие по построению нацгосударства—перевёл письменность в светский жанр, в вернакуляр и ввёл в центр нацидентичности категорию романности, необходимую для построения нацгосударства европейско-христианского типа. С первой трети 19-го века (фактически сразу после победы русских над французами) мировому мышлению, европейской науке стали уже постепенно известны необходимые рациональности того, зачем и как строится национальное государство.

Для сравнения становления армянской национальной государственности с европейскими аналогичными процессами позднего средневековья и нового времени, быть может, стоило бы историкам рассмотреть, а были ли предприняты, кроме общего языка и религии, и другие акции в этом направлении, скажем, развитие государственной бюрократии или поголовной воинской повинности или создания единой системы начального образования или единой медицины? Даже я, не историк, знаю, что, в основном, нет или мало, частично. Таким образом, начав рано, Армения не докончила тогда свой процесс нацстановления, быть может, не успев из-за слишком сильного давления внешних врагов, или из-за того, что первая половина акций опережала своё время, а о необходимости второй половины акций не существовало воображения, и даже если существовало, не было достаточной мотивации, интереса или ресурса для их реализации конкретно там и тогда.

Таким образом, Армения как национальное государство—начала создаваться рано. А завершила своё создание поздно. Она похожа на того петушонка, которого отец-петух слишком долго держал в яйце, так как вылупись он вовремя—у отца не было бы средств, чтобы его выходить (сказка «Похищение в Тютюрлистане»). В итоге он вылупился полностью сложившимся: маленьким, взъерошенным и боевитым.

Как бы то ни было, после многовекового национального кризиса армянский этнос, армянская культура с 18-го века начали более действенно и продуктивно искать способы создания более крепкой системы собственного выживания и собственной безопасности. Примем эту гипотезу. Поэтому и армянские деятели пошли к России и попросили её о помощи. Их логика до определённой степени совпала с логикой Российской империи, и их деятельность до определённой степени увенчалась успехом: войдя в Российскую империю и создав Армянскую область, армяне на данной территории получили возможность более безопасного построения собственной системы, и лучшей системы, чем та, которая существовала под теми нехристианскими управлениями, под которыми они прибывали до того. Религия, как система ценностей, определяющая поведение людей и обществ, таким образом, была той движущей силой, тем «социальным контрактом», который выплеснулся за рамки наций, этносов, обществ в то время, и идея армян многовековой давности о том, что христианство (тот особый вид его, который они приняли) обепечит им сохранность идентичности и бОльшую безопасность в том или ином смысле, видимо, «сработала» много веков спустя, через «свадьбу» с Российской империей. И это понятно, ибо армяне были естественными союзниками христианских ценностей, т.е. Европы, и Россия была ближайшим окном в Европу.

Происходил процесс национализации по всей Европе, включая Османскую империю и Россию. Просыпались нации, т.е. этносы превращались в самоосознающие единицы. Через постепенную массовость образования, единение диалектов в стандартный язык, массовую военную службу, урбанизацию, уравнение в правах несмотря на происхождение, победу торговли и денег над происхождением, физической силой и честью, начали возникать нации. Чтобы обеспечить свою высшую безопасность и процветание, они решили стремиться к созданию национальных государств. Для этого необходима была жестокая политика по искоренению и уравниловке. В Османской империи постепенно и медленно возникала нация современных турок. Просыпались и другие нации. Но так как в Османской и Российской империях это происходило позднее, чем в Западной Европе, процесс национального образования здесь столкнулся с процессом посленационального мышления—а именно с идеями о переустройстве государств по принципу справедливости, марксизмом и иже с ним. Марксизм и отступление религии породили бесов, т.е. идею террора, тактической несправедливости и преступления по отношению к некоторым во имя, якобы, «светлого будущего для многих».

О преступлении и методологических предпосылках бесовщины и криминала

Психологическую причину этого можно понять. Вопрос криминального поведения человека во имя идей можно эскизно изобразить следующим образом: в ординарном сообществе человек обычно не может поступать криминально по следующим причинам: во-первых, ординарные сообщества маленькие, и все увидят. Стыдно, поймаешься, накажут, и даже если не накажут—твоё имя будет очернено, а это помешает в дальнейшем твоему процветанию. Во-вторых, для стабильности сообщество выработало ряд методов, таких, как религия, воспитание и т.д., которые являются его сводом законов. В-третьих, есть ещё законы, насаженные сверху, т.е. законы реального физического наказания со стороны «власти» (кто бы её ни олицетворял). Вся эта совокупность законов запрещает многое, и то, что логично запрещать, и то, что нелогично, но так сложилась традиция. Человек, оказавшись в этой системе, частично формируется под её воздействием, а частично ей подчиняется вопреки собственной воле и/или интересам. Обычный преступник (1) или бывает неразвит и необразован, и совершает преступление по недомыслию, или, (2) наоборот, бывает очень образован или шустр, и совершает преступление, так как считает, что закон ему не писан. Есть ещё люди, которые преступают не те законы, которые запрещают преступления, а те, которые просто что-либо запрещают. Скажем, женщина спит с мужчиной до замужества, к примеру, от страсти плюс от причины (2), считая девственность до замужества глупым законом. Если эти преступления не караются слишком сильно, в итоге общество меняется, и то, что было преступлением, перестаёт им быть. Постепенно перестают караться те преступления, которые, будучи закреплёнными в виде закона и ритуала в предыдущие эпохи из-за экономической целесообразности, перестали таковую олицетворять, и пришли в противоречие с правами человека и жизнемира. Те каноны (скажем, не есть свиней или резать кур около церкви), которые или становятся милым атрибутом разнообразия человеческих культур, или остаются ретроградными и тянут их последователей в прошлое, тоже могут эманировать различные степени табуированности, от полного запрета до полного попустительства, в различных ситуациях по-разному.

Среди высокоразвитых и не очень преступников есть люди, которые становятся преступниками в силу своей «профессиональной» деятельности. Таковы бизнесмены, политические элиты, политические интриганы, авантюристы и т.д. Эти люди, просто чтобы действовать в той среде, к которой они принадлежат, вынуждены находить способы обходить многие законы и использовать другие себе на пользу. Макиавелли или китайские стратеги описали принципы деятельности таких людей в политике и войне. Как знаем, легенд о царях, отказавшихся от престола и ушедших в пустынь, немного, т.е. люди, оказавшиеся в позиции институционального преступления, нечасто от неё отказываются добровольно.

С развитием производительности труда стало больше сытых людей. Они были в состоянии заняться чем-то ещё, кроме проблемы выживания. Их массово рекрутировали в школы или армии, а также в бюрократии и индустрию. Как только человек понял, что может выжить и без ежедневной боязни бога или молитвы, вера пошатнулась. Также, как и вера во всемогущество отца семейства пошатнулась, как только мальчик вырос, окреп и понял, что отец уже не посмеет его побить. Но идейный «бочонок» в мозгу человека не может оставаться пустым. Также, как сны возникают из-за рефлексов нервных клеток, к которым прекратился доступ внешней сенсорной информации, так и идеологические обоснования начали возникать в отсутствие первичной боязни бога и кары. Чтобы субституировать, заместить эту боязнь (а также для дальнейшего увеличения эффективности человеческих сообществ в вырабатывании продуктов), национальное государство начало создавать свою систему правопорядка, а также свою ценностную идеологию. Царь является наместником бога, но даже это не важно—мы убъём тебя, если ты не будешь вести себя по правилам. Но угроза человеческих способов кары, даже если очень реальная, далеко уступает силе легенды, мифа о божеской каре. И если вседостигающей божеской кары нет или не предвидится (или она не актуализована в данной культуре), то человеческой кары можно и избежать. Людей можно обмануть. Так пошатнувшаяся вера делает необходимой современную систему управления и подавления, а последняя, в свою очередь, расшатывает веру и дальше. Она несправедлива, ибо не различает как следует между карой за реальное преступление версус карой за нарушение «глупого» закона, за неповиновение властям. Поэтому те, для кого это различие принципиально, не имея веры в голове, решают идти на реальные преступления сейчас ради достижения абстрактной справедливости «для многих» в дальнейшем, ради избавления от «глупых», несправедливых законов и ценностей и создания «правильных».

Из сказанного мною не следует приходить к заключению, что я верю, будто система незыблемой религии как-то иначе, на основе чистоты людских устремлений и веры решала вопросы управления и ограничения преступности. Она тоже решала эти вопросы по-своему, все идеальные системы, переходя в реальность, становятся отвратными. Это, кстати, явилось одной из причин того, что бесы сказали: если бога нет, то всё дозволено. Ибо они видели многочисленные случаи торжества преступников над непреступниками, несмотря на утверждения о богоданности власти, происхождения, и даже бизнес успеха. Они продекларировали любого помещика институциональным преступником. Помещики тоже себя таковыми чуствовали в основном. Или они должны были отказаться от денег и власти, или продекларировать себя просвещёнными менеджерами, как сделал Пьер Безухов, когда устаканился, и тем самым оправдать свои власть и богатство. Бизнес успех не оправдывался старой идеологией, поэтому купцы боролись за свои права против помещиков вместе с народом, а народ—вместе с купцами и индустриалистами против помещиков, но также и против них, как только понимал, что они—тоже не он, и оправдания не имеют.

Вера армян, а также связь с Россией обеспечивали бОльшую степень просвещённости для их элит, чем для элит их окружения (других наций и протонаций, обитающих в Западной Армении—Восточной Анатолии), так как христианство делало лёгким усвоение европейской просвещённости. Армяне были количественно меньшей нацией, чем прототурецкая нация (мусульмане-тюрки Османской империи, живущие на территории Анатолии и в Истанбуле), и поэтому доля их элит по отношению к телу нации была более существенной, чем доля прототурецких элит по отношению к телу нации. Обе нации национализировались: прототурецкая нация сама разрушала Османскую империю, чтобы создать на её месте национальное государство. Армяне, под воздействием своих пострелигиозных идеологов и бесов, которые находились под влиянием Европы и России, или напрямую приезжали оттуда, должны были либо покориться национализации Турции, либо попытаться ей противостоять, пытаясь получить свою нацию. Парадокс истории, что бесовское мышление, по своей сути антинациональное и постнациональное, обычно направленное на вопрос справедливости внутри сообществ, нежели вовне, в случае Армении, также как и ряда других припозднившихся наций (даже Германии и Италии, уж не говоря о Польше или России), работало на создание национального государства, т.е. создания системы безопасности по окружности нации. Именно это и предопределило современный этап национального кризиса Армении. Как известно, исторические процессы не происходят «в чистом виде».

Армянские бесы, идеологи и практики начали убивать не только турков, но и самих себя[1] (см. «Айрвог Айгестаннер») во имя создания национального государства или какого-либо проекта по увеличению территорий, находящихся под армянским протекторатом, хотя бы в составе России, как более приятной альтернативы, чем Османская империя. Вместо того, чтобы делать это во имя мировой революции (мир здесь равен обществу), как делали русские, латышские, еврейские и др. бесы-революционеры. (Иногда, всё же, и армяне  провозглашали эти же идеалы, но насколько искренне—вопрос).

Ирану «повезло» (?): тот же процесс там начался позднее, в другую историческую эпоху, и первый его этап продлился очень недолго (Республика Южный Азербайджан просуществовала только год в 1946 году). И армянам Ирана повезло: за ренегатство их подвергли остракизму, но не геноциду (кстати, шуровали они в Иране в тесном сотрудничестве с иранскими азербайджанцами).

Геноцид: большой и кровавый конфликт

Так произошёл геноцид: национализировавшиеся элиты Турции решили избавиться от наиболее опасных конкурентов, в первую очередь греков и армян. Для армян геноцид имел бОльшие последствия, чем для греков (или армяне решили так это преподнести, так считать), которые получили независимость на бОльшем куске территории, чем территория Советской Армении, и сохранились в бОльшем количестве, чем армяне в Армении. Но помогло ли им это избежать национального кризиса? И даже постсоветский кризис, в виде наследия от эпохи чёрных полковников, их практически не миновал.

Заметьте, что тип геноцида, которому подвергли армян, является вырезанием нации, которая приобрела амбиции создания собственного государства, т.е. самоопределившейся нации нового времени, со стороны нации-государства-конкурента, считающего, что конфликт антагонистичен, и только политика выжженной земли разрешит его. Современные, слишком современные, мы не считаем геноцидом резню в Карфагене или Трое, и даже то, что произошло с американскими индейцами, или то, что делали Пол Пот и Йенг Сари (кстати, куда пропал последний?) не является тем типом геноцида, которому подверглись армяне, евреи в нацистской Германии (тут же, в итоге, также добившиеся своего—отдельного государства, правда, в Израиле) или тутси в Руанде. Впрочем, есть наука типологии геноцидов, которая всё это понимает лучше, чем я, любитель. Итак: чтобы выжить, армянская самоосознавшаяся нация должна была противостоять национализации самоосознающихся турков. Противостоя, она была подвергнута геноциду. В итоге она получила государственность, но не на территории бывшей Османской империи. Затем, чтобы выжить, она временно отдала эту государственность Советскому Союзу, а затем стала независимым государством. То, что свою борьбу за выживание и безопасность она осуществляла бесовскими методами, было вынужденной посадкой: когда объявляешь врагом векового соседа (прототурка), очень трудно провести границу, кто прототурок, а кто просто вековой сосед, но не прототурок. Врагом объявляется любой, кто поёт не с нами. Только так можно поднять весь народ на национальную революцию. Нации (турок ли, армянин)—социальная конструкция: армянские корни султанов или младотурков не делали их менее оттоманскими, также как похищенные армянские мамы не превращали янычар в криптоармян.

Мог ли случиться более этический, менее кровавый вариант истории? «Учёный» национальный нарратив считает, что нет, ибо было понятно, что только сила, только насилие могут дать армянам то, чего они хотят, или лишить их этого. «Бумажные плошки» европейской дипломатии не сработали. Никто не собирался быть добреньким. Примитивная национальная идеология, пораженческий её вариант, всё же склонна к тому, чтобы продолжать удивляться, и до сих пор: ведь мы же правы, ведь мы же христиане, европейцы, ведь мы же древние, то-сё, почему нам не помогли, не помогают? Какие они гады, эти непомогающие! Эта бесперспективная позиция стоящего с протянутой рукой и требующего милостыни, как если бы она ему полагалась по праву, конечно, не могла не быть отвратной для молодых революционеров, и они взбесились. Вариация на тему—ординарный национальный нарратив сегодняшнего дня, суть которого в том, что, несмотря на явную угрозу своим национальным рамкам, турки должны были, якобы во имя общечеловеческих ценностей, не устраивать геноцида, а тихонько согласиться с гибелью собственной государственности или хотя бы с отторжением существенных кусков территории[2]. Ах, какие они были нецивилизованные!

Чтобы геноцида не случилось, необходимо было, чтобы армяне и турки были бы более цивилизованными: не начали бы войну всех против всех, смогли бы противостоять «инфекции» из Европы и России. Между тем, даже сами Европа и Россия, казалось бы сильные, не могли противостоять этой «инфекции». Значит, это было необходимым, вынужденным витком истории, говорит «учёный» нарратив.

После двух лет протонезависимости Армения оказалась внутри зоны Советской России и далее—СССР. К тому времени идеологизированная часть тела нации, элиты (многие из них были бесами до определённой степени, ибо могли совершать преступления ради личной выгоды или профессиональной мифологии, т.е. нации или класса и т.д.) вынуждены были самоопределиться: или строить выживание на национальном мифе, или временно отказаться от этого мифа во имя выживания и безопасности. Победили те, кто считал, что второй путь является единственно возможным: покориться России и большевизму, причём «добровольно», чтобы не сдаться. С турками конфликт конструировался как антагонистический, с Россией—нет. Ей можно было покориться. А может, эти люди не задумываясь поддерживали второй путь, хотя бы некоторые из них, так как интернациональная идеология большевизма казалась решением всех мучительных проблем армянской нации.

Победа и поражение бесовской идеологии: зализывание ран, армянский вариант

В течение советской эпохи Армения зализывала раны. Создавала систему для производства существенных элит. Однако специфика бесовской идеологии—если бога нет, то всё дозволено—продолжала определять политику Армении и армян по отношению к армянам внутри Советской Армении. Советская система и сталинизм пытались регулировать этот процесс, помогать ему следующими способами: (1) прямое и простое уничтожение не(до)управляемых элит, (2) науськивание членов элит и всех членов социума друг на друга, (3) предложение систем влияния элит таких, чтобы они гордились малыми достижениями, типа убить не тысячу человек, а только сто, выслать не сто тысяч по разнарядке, а только пятьдесят тысяч. Если в России наибольший успех имел вариант номер два, в силу специфики психологии строя, построенного на отсутствии массовой частной собственности и ограниченных дотациях «сверху» и основанного на приципе уравниловки: «пусть у меня вырвут глаз, лишь бы у соседа вырвали оба» (в итоге чего стремление писать телеги влилось в плоть и кровь тела российской нации), то в Армении наибольшим успехом пользовались способы номер (1) и (3), притом способ номер (1) не был предпочтителен для управляющей системы, так как он означал, что она должна своими руками совершать казни. Поэтому он применялся ограниченно, только в случае наиболее важных представителей элит, а главным способом был способ номер (3), т.е. кооптация, хотя и способ номер (2) вошёл в практику до степени большей, чем присуще индивидуалистическому армянскому характеру, который является либеральным (по своей генетике?[3]) и исходит из принципа «живи и давай жить другим», «не лови других воров и не будешь сам пойман, даже если вор». Коллективизация, таким образом, имела частичный успех в Армении, психологического успеха не имела. То же можно было наблюдать и в некоторых других, нерабовладельческих частях СССР, скажем, среди хуторян.

Диаспора (и оставшиеся автохтонные колонии) тоже зализывала раны, поскольку ей позволяли, ибо многие автохтонные колонии подвергались притеснениям—от Истанбула через Крым до Тбилиси и Баку. Она сохранила национальную мифологию в первозданности и даже укрепила её, ища пути, как только возникал исторический повод, чтобы использовать мировые силы во благо мифу нации-государства. Так возникли случаи Республики Южного Азербайджана в Иране, или коллаборационизма с наци, или движение по признанию геноцида.

Волны репатриации и наличие родственников за границей помогли в том, чтобы Армения не так сильно отставала от глобального проекта[4], как некоторые другие советские нации или протонации, с одной стороны, и несильно забывала национальную мифологию, с другой (не стала полным манкуртом). Это пригодилось с наступлением эры застоя, т.е. времени, когда двоемыслие, присущее тоталитарному строю, дошло до своего апогея, ибо не грозило больше прямой физической расправой, насилием. Советская система стала ритуалом, фасадом, ярлыком, за которым развивалась реальная жизнь, а она была основана на торговле, накоплении и геополитической борьбе—теперь уже, из-за железного занавеса—не столько с Турцией, сколько с Азербайджаном и немного с Грузией. В геополитической подковёрной борьбе армнацпроект часто, как казалось, проигрывал азербайджанскому: Карабах и Нахиджеван были отданы Азербайджану, железные дороги были построены не так, как армнацпроекту хотелось бы, индустриализация приняла не совсем ту форму, которая обеспечивала бы автаркическое существование Армении хоть в каком-либо аспекте. Это и понятно, ибо Армения начинала с очень катастрофичного уровня—геноцида, и не имела реальных друзей ни в эпоху Сталина, который пренебрежительно ненавидел её, что присуще некоторым националистам грузинам (хотя сам и не был полноценным грузином), ни в последующую, когда к власти пришли те, кого в Армении пренебрежительно называют «луковицами» (Хрущёв и Брежнев). Феномен «луковицы» у российской власти объясним, если представить, что вместо «луковиц» у власти находятся казаки: казаки обычно не любили армян и не могли бы любить, ибо армяне естественно возбуждали в них черносотенный инстинкт из-за конкуренции, выполняя ту же функцию, что и они: будучи буфером на границе России. Для облегчения участи армян среди «луковиц» огромное значение имела женская часть благословенного тела русской нации: в любых обстоятельствах генетический магнетизм, наличный между армянскими (и другими кавказскими) мужчинами и русскими/восточнославянскими женщинами делал участь армян в советской тюрьме более лёгкой, чем было бы иначе. Также армяне полагались на неславянские (особенно кавказские) национальности для создания самоосознанных альянсов, и на склонность или подверженность «луковиц» к легкодостижимому одурманиванию, чем армяне пользовались для манипуляции ими, для достижения своих целей.

Однако основной стратегией армян было соответствие, несмотря на низкие стартовые условия, тому пониманию глобального проекта, который они имели, а именно: национально-просвещенческому. Сознательно или нет, Армения пошла по пути накопления человеческого капитала, создания мощных элит в рамках предложенных правил игры, адаптируясь, как хитрый лучший ученик, который в глубине души—хулиган; и поздняя советская статистика, показывающая, что 97% армян имели среднее школьное образование (в отличие от 93% азербайджанцев и 95% грузин), свидетельствовала об этом стремлении, если не о самом факте образованности.

2010-2016

 

[1] Тут вполне можно обойтись без достоевской мистики. Армяне просто были такие, как все, кто пытался в условиях жесткого противостояния строить начатки нацгосударства. Это проявилось у малых наций в 20-м веке – ирландцев, палестинцев, киприотов, украинцы вообще до сих пор режут друг друга, уже 100 лет продолжается... И у больших наций тоже было не без выявления и вырезания мнимых ренегатов. Конечно, допустим, Кутузофф и Ришельйо по своей гениальности избегали массового кровопролития, но всё же даже при них, не говоря уже о более вульгарных их продолжателях и помощниках, лилась, соответственно, русская кровь и французская кровь, убивали сами своих: коллективный Кутузофф допустил сожжение Москвы, коллективный Ришельйо – мочил гугенотов прямо в подштанниках, осадив Ла-Рошель (примечание Александра Тер-Габриеляна, 2016).

[2] Я как раз могу даже попытаться поставить себя на место турка – хотя бы сегодняшнего, более прогрессивного и индивидуалистичного. Такой турок, если он ищет смыслов, будет задаваться вопросом: ну ладно, вырезали негодных армян, а чего ж мы-то сами тогда проиграли? И из этого вопроса вытекает вывод: геноцид – не решение.Примечательно, что турки, в отличие от русских, не довели свой новый проект модернистский до предела – и не столь искренне вели, как русские большевики. Поэтому даже традиционное армянское националистическое обвинение турков в том, что они только «тщательно скрывают свою людоедскую сущность», звучит в контексте современного эрдоганизма не совсем глупо. И честный турок скажет – да, точно, совершенно верно. Мы действительно тщательно скрываем –  теперь, последние годы скрываем – на счастье вам, армяшкам. И радуйтесь, что скрываем, а то снова геноциды произойдут. И вас, армян, просим скрывать вашу сущность, особенно в том случае, если вы вдруг станете большими и сильными. Ибо раз мы на это оказались способны – возможно, в каком-то лучшем – или худшем – из миров, вы бы тоже оказались на это способны (примечание Александра Тер-Габриеляна, 2016).

[3] Трудно определить статус таких выражений. Оно похоже на формулу a=vt. Личное наблюдение может быть мифом, стереотипом, но всё же, подкреплённое опытом, оно даёт определённое понимание. На либерализм армян полагаться нельзя, но он всё же является характеристикой этноса. Есть противоположное утверждение: что армянский этнос настолько разбросан и разнообразен, что он не имеет общих характеристик. И всё же, если армяне либеральны, то это можно объяснить как генетически (и вскоре, быть может, это можно будет научно подтвердить или опровергнуть—кстати, генетическое тоже социально, ибо гены человечества развиваются и меняются за время его истории), так и социально: живя в чужих государствах, им выгодно вести себя либерально, чтобы получить аналогичное поведение по отношению к себе. В своём государстве они пока ещё не знают, какими будут. Им придётся выбрать.

[4] За неимением лучших терминов, глобальным проектом я здесь называю предметно-профанированный вариант Большого проекта, скажем, всеобщий либеральный рыночный «коммунизм» типа «конца истории». Впервые термин использован в общекавказской молодёжной креативной игре в Абхазии в 2004 г.(см. схему на стр. 80).


23:34 Март 22, 2017